Неточные совпадения
Однажды, наскучив бостоном и бросив карты под стол, мы засиделись у
майора С*** очень долго; разговор, против обыкновения, был занимателен. Рассуждали о том, что мусульманское поверье, будто судьба
человека написана на небесах, находит и между нами, христианами, многих поклонников; каждый рассказывал разные необыкновенные случаи pro [за (лат.).] или contra. [против (лат.).]
Я бросился на крыльцо. Караульные не думали меня удерживать, и я прямо вбежал в комнату, где
человек шесть гусарских офицеров играли в банк. [Банк — карточная азартная игра.]
Майор метал. Каково было мое изумление, когда, взглянув на него, узнал я Ивана Ивановича Зурина, некогда обыгравшего меня в симбирском трактире!
Но, с другой стороны, не меньшего вероятия заслуживает и то соображение, что как ни привлекательна теория учтивого обращения, но, взятая изолированно, она нимало не гарантирует
людей от внезапного вторжения теории обращения неучтивого (как это и доказано впоследствии появлением на арене истории такой личности, как
майор Угрюм-Бурчеев), и, следовательно, если мы действительно желаем утвердить учтивое обращение на прочном основании, то все-таки прежде всего должны снабдить
людей настоящими якобы правами.
По странной случайности, старый
майор внутренней стражи был честный, простой
человек; он добродушно сказал, что всему виною чиновник, присланный из Петербурга. На него все опрокинулись, его голос подавили, заглушили, его запугали и даже застыдили тем, что он хочет «погубить невинного
человека».
Он прислал А. Писарева, генерал-майора «Калужских вечеров», попечителем, велел студентов одеть в мундирные сертуки, велел им носить шпагу, потом запретил носить шпагу; отдал Полежаева в солдаты за стихи, Костенецкого с товарищами за прозу, уничтожил Критских за бюст, отправил нас в ссылку за сен-симонизм, посадил князя Сергея Михайловича Голицына попечителем и не занимался больше «этим рассадником разврата», благочестиво советуя молодым
людям, окончившим курс в лицее и в школе правоведения, не вступать в него.
Зимуя с Рудановским на Аниве и будучи старше его чином,
майор назойливо требовал от него чинопочитания и соблюдения всех правил субординации, и это в пустыне, почти с глазу на глаз, когда молодой
человек весь был погружен в серьезную научную работу.]
Почти все гости уж налицо: Пустотеловы, Боровковы, Корочкины, Чепраковы,
майор Клобутицын и с ним
человека четыре офицеров.
— Я говорю, что хочу! Так честные
люди не делают, — вот что! — кричал
майор.
Напротив, Калугин и полковник были бы готовы каждый день видеть такое дело, с тем, чтобы только каждый раз получать золотую саблю и генерал-майора, несмотря на то, что они были прекрасные
люди.
— Я знать не хочу! — закричал
майор, поднимаясь: — я играю с вами, с честными
людьми, а не с ними.
Так, например, один служащий
майор, близкий родственник Виргинского, совершенно невинный
человек, которого и не приглашали, но который сам пришел к имениннику, так что никак нельзя было его не принять.
Хотя он и вышел уже при дневном свете, когда нервный
человек всегда несколько ободряется (а
майор, родственник Виргинского, так даже в бога переставал веровать, чуть лишь проходила ночь), но я убежден, что он никогда бы прежде без ужаса не мог вообразить себя одного на большой дороге и в таком положении.
Это был подвижный
человек, лет сорока семи, среднего роста, с добродушно-хитрым татарским выражением лица. Уроженец Казани, он учился в тамошней гимназии и начал службу в канцелярии графа Панина в первую турецкую войну, перешел потом к московскому главнокомандующему князю Долгорукову-Крымскому, который назначил его правителем своей канцелярии и выхлопотал чин премьер-майора.
В Казани находилось только полторы тысячи войска, но шесть тысяч жителей были наскоро вооружены. Брант и комендант Баннер приготовились к обороне. Генерал-майор Потемкин, начальник тайной комиссии, учрежденной по делу Пугачева, усердно им содействовал. Генерал-майор Ларионов не дождался Пугачева. Он с своими
людьми переправился чрез Волгу и уехал в Нижний-Новгород.
Командиру Верхне-Озерной дистанции бригадиру барону Корфу велел как можно скорее идти к Оренбургу, подполковнику Симонову отрядить
майора Наумова с полевой командой и с казаками для соединения с Биловым; ставропольской канцелярии велено было выслать к Симонову пятьсот вооруженных калмыков, а ближайшим башкирцам и татарам собраться как можно скорее и в числе тысячи
человек идти навстречу Наумову.
Ночью около всего города запылали скирды заготовленного на зиму сена. Губернатор не успел перевезти оное в город. Противу зажигателей (уже на другой день утром) выступил
майор Наумов (только что прибывший из Яицкого городка). С ним было тысяча пятьсот
человек конницы и пехоты. Встреченный пушками, он перестреливался и отступил безо всякого успеха. Его солдаты робели, а казакам он не доверял.
В тот же день
майор Варнстед, отряженный Каром на Ново-Московскую дорогу, встречен был сильным отрядом Пугачева и поспешно отступил, потеряв до двухсот
человек убитыми.
Кажется, во всем городе Славнобубенске только и осталось три-четыре
человека, отношения которых ни на йоту не изменились к Андрею Павловичу, и это были: Хвалынцев,
майор Лубянский да Татьяна Николаевна со своею старою теткою. Все остальное разом отшатнулось от учителя.
— Добрые
люди постарались! — нехотя ответил
майор.
Майор снова начинал тревожиться и сердиться. «Ведь эдакая, право, скверная, упрямая девчонка! Характер-то какой настойчивый!.. Это хочет, чтобы я покорился, чтобы я первым прощения просил да по ее бы сделал… Ну, уж нет-с, извините! Этого не будет! Этого нельзя-с!.. Да-с, этого нельзя-с!.. Из-за пустой поблажки да честных, хороших
людей обижать, это называется бабством! А я не баба, и бабой не буду!.. Да-с, не буду бабой я! вот что!»
Когда же
майор заметил ему это однажды, то Ардальон отвечал, что «как мы с нею теперь женихи, то особенно церемониться нечего, потому не с тоном жить, а с
человеком».
В городе оказалось очень много
людей, которые искренне сожалели, что
майору не была оказана надлежащая помощь; в тюрьму, куда посадили Филетера Ивановича, начали притекать обильные приношения булками, пирогами с горохом и вареною рыбой, а одна купчиха-вдова, ведшая тридцатилетнюю войну с полицией, даже послала Форову красный медный чайник, фунт чаю, пуховик, две подушки в темных ситцевых наволочках, частый роговой гребень, банку персидского порошку, соломенные бирюльки и пучок сухой травы.
Они в сенях встретили Форова, который осторожно нес на руках
человека, укутанного в долгорунную баранью шубу
майора, а Лариса поддерживала ноги больного и прикрывала от ветра его истощенное тело.
Майор Форов, Филетер Иванович, толстоватый, полуседой, здоровый и очень добрый
человек, ведущий в отставке самую оригинальную жизнь.
— Неужели? — отвечал веселый священник. — Что ж, это прекрасно: это значит, мы честные
люди, да!.. а жены у нас с вами еще лучше нас самих. Я вам вот сейчас и покажу мою жену: она гораздо лучше меня. Паинька! Паинька! Паинька! — закричал отец Евангел, удерживая за руку
майора и засматривая в дверь соседнего покоя.
— А в саду дьявол убедил
человека не слушаться бога, — перебил
майор.
— Что-с, — продолжал
майор, — вас удивляет, что мне хорошие
люди опротивели? Истинно, истинно говорю так-с, и потому я чувствую желание заступаться и за добрую барыню Глафиру Васильевну, и за господина Горданова. Да что, в самом деле, эти по крайней мере не дремлют, а мы сидим.
— Нет, вы это знаете лучше многих! — проговорил Подозеров, дружески сжав руку
майора. — Я не могу представить себе
человека, который бы лучше вас умел доказать, что хорошая натура всегда остается хорошею, во всякой среде и при всяком учении.
Исключение составляли
люди надменные и хитрые: этих Катерина Астафьевна, по прямоте своей натуры, ненавидела; но, во-первых, таких
людей, слава богу, было немного в армейском полку, куда Форов попал по своему капризу, несмотря на полученное им высшее военное образование; во-вторых,
майор, весьма равнодушный к себе самому и, по-видимому, никогда не заботившийся ни о каких выгодах и для Катерины Астафьевны, не стерпел бы ни малейшего оскорбления, ей сделанного, и наконец, в-третьих, «майорша» и сама умела постоять за себя и дать сдачи заносчивому чванству.
Если она замечала между товарищами
майора людей не совсем хороших, то старалась извинять их воспитанием и т. п., и все-таки не выдавала их и не уклонялась от их общества.
— Извините, я шутил, — отвечал Горданов, — и вовсе не думал рассердить
майора. Вот, Висленев, ты теперь спирит, объясни же нам по спиритизму, что это делается со здоровым
человеком, что он вдруг становится то брюзлив, то нервен, то щекотлив и…
— Отчего же погибель? — отозвался
майор, — мало ли
людей бывают несчастливы в браке, но находят свое счастие за браком.
В отдельных трех комнатах конторы помещалась арестованная аристократия: посягатель на убийство Горданова — Жозеф Висленев, сильно подозреваемый в подстрекательстве крестьян к бунту — священник Евангел, и очевидный бунтовщик, силой захваченный,
майор Форов. В каменном же амбаре без потолка сидели
человек двадцать арестованных крестьян.
Там же, в Крыму, Катерина Астафьевна выхолила и вынянчила привезенного к ней с перевязочного пункта
майора Форова и, ухаживая за ним, полюбила его как прямого, отважного и бескорыстнейшего
человека.
Два внезапно появившиеся лица крестьянами узнаны: это не были совсем неизвестные
люди, это наши старые знакомые — священник Евангел и отставной
майор Филетер Иванович Форов.
— Отец его? Отец его тоже известный в своем роде
человек, нравственности самой высокой, un vrai stoïcien, [Настоящий стоик (фр.).] отставной, кажется,
майор, всеми имениями графов Б… управляет.
— Смирр-но! — загремел фельдфебель. В подтянувшееся каре вошли ефрейторы и батальонный командир,
майор — «Кобылья Голова», общий любимец, добрейший
человек, из простых солдат. Прозвание же ему дали солдаты в первый день, как он появился перед фронтом, за его длинную, лошадиную голову. В настоящее время он исправлял должность командира полка. Приняв рапорт дежурного, он приказал ротному...
Рудольф-Август фон Бисмарк, уроженец прусской Голландии и генерал-майор русской службы, 14 апреля был обручен, а 15 мая повенчан с фрейлиной Трейден, свояченицей обер-камергера, и, разумеется, стал своим
человеком в домах Биронов.
— Вывели то, что ему надо
человека титулованного, но бедного, которого он мог бы купить в мужья Зинаиды Похвисневой и который был бы относительно своей жены тем же, чем состоит
майор де Шевалье относительно Генриетты…
Во главе таких
людей стоял отставной
майор Павел Никитич Каверин.
Такому
человеку, как плац-майор, надо было везде кого-нибудь придавить, что-нибудь отнять, кого-нибудь лишить права, одним словом — где-нибудь произвести распорядок.
Знали тоже у нас, что сам генерал-губернатор, доверявший нашему
майору и отчасти любивший его как исполнителя и
человека с некоторыми способностями, узнав про эту историю, тоже выговаривал ему.
Построившись,
люди вежливо попросили его сказать
майору, что каторга желает с ним говорить и лично просить его насчет некоторых пунктов.
И вдруг какой-нибудь подлец каторжный, и сметь его звать
майором, мне в глаза, в моем присутствии!..» Только А-в мог уживаться с таким
человеком.
— А вот горох поспеет — другой год пойдет. Ну, как пришли в К-в — и посадили меня туда на малое время в острог. Смотрю: сидят со мной
человек двенадцать, всё хохлов, высокие, здоровые, дюжие, точно быки. Да смирные такие: еда плохая, вертит ими ихний
майор, как его милости завгодно (Лучка нарочно перековеркал слово). Сижу день, сижу другой; вижу — трус народ. «Что ж вы, говорю, такому дураку поблажаете?» — «А поди-кась сам с ним поговори!» — даже ухмыляются на меня. Молчу я.
За ним шел писарь Дятлов, чрезвычайно важная особа в нашем остроге, в сущности управлявший всем в остроге и даже имевший влияние на
майора, малый хитрый, очень себе на уме, но и не дурной
человек.
Там всегда подымается какой-нибудь насущный острожный вопрос, толкуется о том, о сем, разбирается иногда какой-нибудь слух, часто нелепый, но возбуждающий необыкновенное внимание этих отрешенных от мира
людей; то, например, пришло известие, что нашего плац-майора сгоняют долой.
У молодого
майора были некоторые качества, которые как будто бы симпатизировали с свойствами Степана Михайловича; но у старика, кроме здравого ума и светлого взгляда, было это нравственное чутье
людей честных, прямых и правдивых, которое чувствует с первого знакомства с
человеком неизвестным кривду и неправду его, для других незаметную; которое слышит зло под благовидною наружностью и угадывает будущее его развитие.
Мало-помалу стали распространяться и усиливаться слухи, что
майор не только строгонек, как говорили прежде, но и жесток, что забравшись в свои деревни, особенно в Уфимскую, он пьет и развратничает, что там у него набрана уже своя компания, пьянствуя с которой, он доходит до неистовств всякого рода, что главная беда: в пьяном виде немилосердно дерется безо всякого резону и что уже два-три
человека пошли на тот свет от его побоев, что исправники и судьи обоих уездов, где находились его новые деревни, все на его стороне, что одних он задарил, других запоил, а всех запугал; что мелкие чиновники и дворяне перед ним дрожкой дрожат, потому что он всякого, кто осмеливался делать и говорить не по нем, хватал середи бела дня, сажал в погреба или овинные ямы и морил холодом и голодом на хлебе да на воде, а некоторых без церемонии дирал немилосердно какими-то кошками.
Командир полка, в котором служил Тимашев, добрейший и любезнейший из
людей, любимый всеми без исключения, генерал-майор Мансуров, прославившийся потом с Суворовым на Альпийских горах при переправе через Чертов мост, сам недавно женившийся по любви, знал приключения своего капитана, сочувствовал им и принял влюбленных под свое покровительство.